Александр Пушкин был одним из первых поклонников бокса в России. Лев Толстой научился кататься на велосипеде в 67 лет. Александр Куприн считал, что каждый житель Петербурга должен уметь плавать. Рассказываем о спортивных и не только увлечениях русских писателей.
Боксер ПушкинВ Царскосельском лицее, где обучался Александр Пушкин, большое внимание уделялось физической культуре: лицеисты занимались плаванием, верховой ездой, фехтованием, танцами, зимой катались на коньках.
Мемуарист Павел Анненков в своей книге «Материалы для биографии А.С. Пушкина» писал, что в юношестве поэта отличала «крепкая, мускулистая и гибкая» физическая организация. Поэт «славился как неутомимый ходок пешком, страстный охотник до купанья, езды верхом и отлично дрался на эспадронах, считаясь чуть ли не первым учеником у известного фехтовального учителя Вальвиля».
В дальнейшем Александр Сергеевич увлекся боксом. Его друг Петр Вяземский вспоминал, что именно Пушкин в 1827 году научил его «боксировать по-английски». По мнению историков, это увлечение поэт перенял от английского «коллеги» лорда Байрона. Поскольку тренеров по боксу в начале XIX века в нашей стране не было, исследователи считают, что Пушкин изучал приемы самостоятельно по французским книгам.
Страсть к шахматам
Один из приятелей Ивана Тургенева, литератор Константин Ободовский, говорил, что писателю не были интересны ни вина, ни карты, а «единственная игра, составлявшая его слабость, были шахматы».
«Знаете ли, в чем состоит главное мое занятие? Играю в шахматы с соседями или даже один, разбираю шахматные игры по книгам», – это слова самого Ивана Сергеевича, написанные Сергею Аксакову в период ссылки в Спасском.
«Моя работа подвигалась медленно, прочел я мало <…> играл в шахматы и сидел дома», – сообщал Тургенев друзьям из Парижа в 1861 году.
«Выезжаю мало и ничего не работаю: большей частью играю в шахматы», – писал он годом позднее.
В Париже писатель был завсегдатаем «Кафе де ля Ранж» – самого знаменитого во Франции места для игры в шахматы.
Одним из партнеров Тургенева был Лев Толстой. Они встречались за доской и в Петербурге, и за границей. Однажды Лев Николаевич написал сестре Марии Николаевне о проигранных Ивану Сергеевичу партиях: «Играли в шахматы. Он выиграл две, я одну, но я был не в духе».
Тургенев подходил к вопросу серьезно, изучая теорию шахмат: покупал учебники и выписывал из-за границы специализированный журнал «Шахцайтунг». Кроме того, старался приобщить к любимому занятию тех, кто не умел играть. «Дружески кланяюсь твоей супруге, – писал Иван Сергеевич Якову Полонскому из Германии, – приехав в Петербург, я научу ее еще лучше играть в шахматы».
Один из приятелей Ивана Тургенева, литератор Константин Ободовский, говорил, что писателю не были интересны ни вина, ни карты, а «единственная игра, составлявшая его слабость, были шахматы».
«Знаете ли, в чем состоит главное мое занятие? Играю в шахматы с соседями или даже один, разбираю шахматные игры по книгам», – это слова самого Ивана Сергеевича, написанные Сергею Аксакову в период ссылки в Спасском.
«Моя работа подвигалась медленно, прочел я мало <…> играл в шахматы и сидел дома», – сообщал Тургенев друзьям из Парижа в 1861 году.
«Выезжаю мало и ничего не работаю: большей частью играю в шахматы», – писал он годом позднее.
В Париже писатель был завсегдатаем «Кафе де ля Ранж» – самого знаменитого во Франции места для игры в шахматы.
Одним из партнеров Тургенева был Лев Толстой. Они встречались за доской и в Петербурге, и за границей. Однажды Лев Николаевич написал сестре Марии Николаевне о проигранных Ивану Сергеевичу партиях: «Играли в шахматы. Он выиграл две, я одну, но я был не в духе».
Тургенев подходил к вопросу серьезно, изучая теорию шахмат: покупал учебники и выписывал из-за границы специализированный журнал «Шахцайтунг». Кроме того, старался приобщить к любимому занятию тех, кто не умел играть. «Дружески кланяюсь твоей супруге, – писал Иван Сергеевич Якову Полонскому из Германии, – приехав в Петербург, я научу ее еще лучше играть в шахматы».
Сам себе иллюстратор
Страстным увлечением Михаила Пришвина – автора охотничьих и детских рассказов – была фотосъемка. Снимки, сделанные писателем в 1907-м, во время одного из путешествий, стали иллюстрациями к его первой книге «В краю непуганых птиц». Пришвин называл себя «художником света» и снимал природу, деревенские окрестности и людей:
«Природа поступает со своими черновиками разумней, чем мы, писатели: мы их рвем и показываем личико. Природа все свои черновики хранит в живом виде, и благодаря этому я могу, занимаясь с усердием, рассмотреть, как соединилось лицо человека и все детали лица…»
Страстным увлечением Михаила Пришвина – автора охотничьих и детских рассказов – была фотосъемка. Снимки, сделанные писателем в 1907-м, во время одного из путешествий, стали иллюстрациями к его первой книге «В краю непуганых птиц». Пришвин называл себя «художником света» и снимал природу, деревенские окрестности и людей:
«Природа поступает со своими черновиками разумней, чем мы, писатели: мы их рвем и показываем личико. Природа все свои черновики хранит в живом виде, и благодаря этому я могу, занимаясь с усердием, рассмотреть, как соединилось лицо человека и все детали лица…»
Меткий пловец
«Люблю ли я спорт и каков мой взгляд на него? Да, люблю очень и занимался им когда-то много и усиленно. Спорт – большая и великая сила, и занятия им под опытным руководством дают громадную массу наслаждений и несомненную пользу в деле физического развития», – писал Александр Куприн.
Обладатель крепкой фигуры Александр Иванович испытывал неподдельный интерес к силачам. Был знаком с Иваном Поддубным и Иваном Заикиным. Последнего лично обучил грамоте, чтобы обмениваться письмами. За выступления борцов-тяжелоатлетов Куприн очень любил цирк.
Писатель сам пробовал свои силы в тяжелой атлетике и даже организовал первое в Киеве атлетическое общество. Также в списке увлечений Александра Ивановича были стрельба, конный спорт, лапта. С особым почтением он относился к плаванию. Это умение, писал Куприн, «необходимое нам, русским, особенно петроградцам, живущим около больших водных пространств». Сам писатель посещал уроки плавания в бассейне, который в начале XX века открыл в Петербурге пловец-чемпион Леонид Романченко.
Стрельбу Куприн называл настоящим искусством, требующим многих данных: «спокойствия, хладнокровия, уверенности, душевного и физического равновесия, внимания». «Замечательно, что люди, неумеренно пьющие и развратные, никогда в искусстве стрельбы не поднимаются выше среднего уровня», – отмечал писатель.
«Люблю ли я спорт и каков мой взгляд на него? Да, люблю очень и занимался им когда-то много и усиленно. Спорт – большая и великая сила, и занятия им под опытным руководством дают громадную массу наслаждений и несомненную пользу в деле физического развития», – писал Александр Куприн.
Обладатель крепкой фигуры Александр Иванович испытывал неподдельный интерес к силачам. Был знаком с Иваном Поддубным и Иваном Заикиным. Последнего лично обучил грамоте, чтобы обмениваться письмами. За выступления борцов-тяжелоатлетов Куприн очень любил цирк.
Писатель сам пробовал свои силы в тяжелой атлетике и даже организовал первое в Киеве атлетическое общество. Также в списке увлечений Александра Ивановича были стрельба, конный спорт, лапта. С особым почтением он относился к плаванию. Это умение, писал Куприн, «необходимое нам, русским, особенно петроградцам, живущим около больших водных пространств». Сам писатель посещал уроки плавания в бассейне, который в начале XX века открыл в Петербурге пловец-чемпион Леонид Романченко.
Стрельбу Куприн называл настоящим искусством, требующим многих данных: «спокойствия, хладнокровия, уверенности, душевного и физического равновесия, внимания». «Замечательно, что люди, неумеренно пьющие и развратные, никогда в искусстве стрельбы не поднимаются выше среднего уровня», – отмечал писатель.
По Ясной Поляне – на велосипеде
Известно, что Лев Толстой играл в городки и шахматы, катался на коньках, уверенно держался в седле. Писатель большое внимание уделял своему физическому состоянию, поэтому каждое утро делал зарядку. Толстой оборудовал в Ясной Поляне один из первых в России теннисных кортов. Лев Николаевич несколько раз добирался пешком из Москвы в свое родовое имение, преодолевая почти 200 километров. Ходьба была одним из любимых занятий писателя.
Дочь классика Татьяна Сухотина-Толстая вспоминала, как в детстве любила заниматься физкультурой, вместе с отцом. Она писала в мемуарах: «С папа бывало веселое занятие – это по утрам, когда он одевается, приходить к нему в кабинет делать гимнастику. У него была комната, теперь не существующая, с двумя колоннами, между которыми была вделана железная рейка. Каждое утро он и мы упражнялись на ней».
В дневнике супруги Толстого Софьи Андреевны есть запись, что незадолго до своего 70-летия граф купил две семифунтовые гири (чуть более 3 кг каждая – прим. ред.), с которыми намеревался делать зарядку.
Особой любовью писателя стал велосипед, на котором он научился ездить в 67 лет, а после обучал искусству приучения «железного коня» своих детей. В публикации московского журнала «Циклист» сообщалось: «На прошлой неделе мы видели его катающимся в манеже в своей традиционной блузе. Искусство владеть велосипедом графу далось очень легко, и теперь он ездит совершенно свободно». А вот что писали в американском научно-популярном издании Scientific American: «Граф Лев Толстой…теперь катается на велосипеде, приводя в изумление крестьян в своем поместье».
Известно, что Лев Толстой играл в городки и шахматы, катался на коньках, уверенно держался в седле. Писатель большое внимание уделял своему физическому состоянию, поэтому каждое утро делал зарядку. Толстой оборудовал в Ясной Поляне один из первых в России теннисных кортов. Лев Николаевич несколько раз добирался пешком из Москвы в свое родовое имение, преодолевая почти 200 километров. Ходьба была одним из любимых занятий писателя.
Дочь классика Татьяна Сухотина-Толстая вспоминала, как в детстве любила заниматься физкультурой, вместе с отцом. Она писала в мемуарах: «С папа бывало веселое занятие – это по утрам, когда он одевается, приходить к нему в кабинет делать гимнастику. У него была комната, теперь не существующая, с двумя колоннами, между которыми была вделана железная рейка. Каждое утро он и мы упражнялись на ней».
В дневнике супруги Толстого Софьи Андреевны есть запись, что незадолго до своего 70-летия граф купил две семифунтовые гири (чуть более 3 кг каждая – прим. ред.), с которыми намеревался делать зарядку.
Особой любовью писателя стал велосипед, на котором он научился ездить в 67 лет, а после обучал искусству приучения «железного коня» своих детей. В публикации московского журнала «Циклист» сообщалось: «На прошлой неделе мы видели его катающимся в манеже в своей традиционной блузе. Искусство владеть велосипедом графу далось очень легко, и теперь он ездит совершенно свободно». А вот что писали в американском научно-популярном издании Scientific American: «Граф Лев Толстой…теперь катается на велосипеде, приводя в изумление крестьян в своем поместье».
Вместо библиотеки – футбольное поле
Владимир Набоков с детства обучался боксу и фехтованию. В автобиографической повести «Другие берега» писатель вспоминал, что в его семье занятия проходили в библиотеке, где «приятно совмещались науки и спорт: кожа переплетов и кожа боксовых перчаток». В Рождествене – фамильном имении – был и корт, на котором играли в лаун-теннис. Это первый вид тенниса на открытом пространстве. Зимой Набоков катался на коньках, летом – на роликах.
Одним из главных увлечений Владимира Владимировича был футбол. К нему писатель пристрастился во время учебы в Петербурге, предпочитая стоять на воротах. Будучи студентом Кембриджа, стал вратарем команды колледжа. При этом Набоков продолжал заниматься теннисом. Писатель признавался, что «ни разу за три года в Кембридже не навестил университетской библиотеки и даже не позаботился выяснить, где она расположена», но постоянно играл в футбол. Находясь в эмиграции, Владимир Владимирович зарабатывал на жизнь уроками английского языка немецким бизнесменам и занятиями по теннису для «их загорелых дочек».
«Я посвящал чудовищное количество времени составлению шахматных задач», – признавался писатель. Игру в шахматы Владимир Набоков сравнивал с творческим процессом: «Для сочинения шахматной задачи нужно вдохновение, которое принадлежит к полумузыкальному, полупоэтическому, а говоря точнее, к математически-поэтическому типу».
По льду на лодке
Корней Чуковский зимой любил гонки на буере – легкой лодке, предназначенной для хождения под парусом на льду. Финский залив в Куоккале с его ветрами и свободным пространством очень даже подходил для модного занятия.
Чуковский втянул в этот спорт художника Исаака Бродского и писателя Александра Куприна. Приобщил к своему увлечению и сына Бориса. Тот вместе с другом Женей Штейнманом даже попытался построить свой буер. Ребята трудились над ним с августа 1927-го по январь 1928 года, но построили махину «нелепо, безумно», затратив «вдесятеро больше работы, чем нужно». Чтобы загладить «большое горе», Чуковский-старший свозил детей на залив.
Об этом увлечении сам писатель рассказывал в «Дневнике» 1928 года: «30 января. Вчера позвонил из Стрельны Н.Е. Фельтен: приезжайте сюда, в яхтклуб, – покатаю на буере. У меня было много дел, но я бросил все – и с Бобой и Женей двинулся в Стрельну. <…> На станции – извозчик в очках усадил нас троих – к яхтклубу. Яхтклуб на берегу залива – лед отличный, скользят буера, но как? Их возят буермены туда и сюда, п. ч. ветру ни малейшего. Но я вообще был рад подышать свежим воздухом и забыть обо всем, Фельтен был очень мил, все извинялся, как будто безветрие – его вина. Боба и Женя впряглись в буер и возили меня по заливу, так что, закрыв глаза, я чувствовал себя на несущемся под парусами буере».
Корней Чуковский зимой любил гонки на буере – легкой лодке, предназначенной для хождения под парусом на льду. Финский залив в Куоккале с его ветрами и свободным пространством очень даже подходил для модного занятия.
Чуковский втянул в этот спорт художника Исаака Бродского и писателя Александра Куприна. Приобщил к своему увлечению и сына Бориса. Тот вместе с другом Женей Штейнманом даже попытался построить свой буер. Ребята трудились над ним с августа 1927-го по январь 1928 года, но построили махину «нелепо, безумно», затратив «вдесятеро больше работы, чем нужно». Чтобы загладить «большое горе», Чуковский-старший свозил детей на залив.
Об этом увлечении сам писатель рассказывал в «Дневнике» 1928 года: «30 января. Вчера позвонил из Стрельны Н.Е. Фельтен: приезжайте сюда, в яхтклуб, – покатаю на буере. У меня было много дел, но я бросил все – и с Бобой и Женей двинулся в Стрельну. <…> На станции – извозчик в очках усадил нас троих – к яхтклубу. Яхтклуб на берегу залива – лед отличный, скользят буера, но как? Их возят буермены туда и сюда, п. ч. ветру ни малейшего. Но я вообще был рад подышать свежим воздухом и забыть обо всем, Фельтен был очень мил, все извинялся, как будто безветрие – его вина. Боба и Женя впряглись в буер и возили меня по заливу, так что, закрыв глаза, я чувствовал себя на несущемся под парусами буере».
Обшивал себя и сестер
Николай Гоголь сам подшивал себе сюртуки, обшивал наряды сестрам. Писатель страстно любил рукоделие. Еще в детстве, как вспоминала его сестра Ольга, он «ходил к бабушке и просил шерсти, вроде гаруса, чтобы выткать поясок: он на гребенке ткал пояски», а позже писателя можно было застать за вышиванием и вязанием: «Несмотря на жар в комнате, мы заставали его еще в шерстяной фуфайке поверх сорочки. «Ну, сидеть, да смирно!» – скажет он и продолжает свое дело, состоявшее обыкновенно в вязанье на спицах шарфа или ермолки или в писании чего-то чрезвычайно мелким почерком на чрезвычайно маленьких клочках бумаги», – вспоминал сын историка Михаила Погодина – Дмитрий Погодин.
Павел Анненков в своих воспоминаниях рассказывал, что «с приближением лета он (Гоголь – прим. авт.) начинал выкраивать для себя шейные платки из кисеи и батиста, подпускать жилеты на несколько линий ниже проч., и занимался этим делом весьма серьезно. Я заставал его перед столом с ножницами и другими портняжными материалами, в сильной задумчивости». Николай Васильевич также рисовал узоры для тканья ковров, кроил занавески.
Свидание на лыжне
Михаил Булгаков любил выбираться с друзьями на лыжные прогулки. Среди его знакомых было много мхатовцев – с тех пор, как в 1926 году Булгаков дебютировал на сцене театра с пьесой «Дни Турбиных». По понедельникам артистам устраивали выезды с инструктором на горы близ деревни Гладышево, в Сокольники и к селу Богородскому.
В 1929 году Михаил Булгаков встретился со своей будущей супругой Еленой Шиловской и на второй же день после знакомства позвал ее на свидание в Нескучный сад – покататься на лыжах. Позднее они нередко выбирались на лыжню.
Из «Дневника» Елены Булгаковой, 1933 год: «12 декабря. Должны были днем идти на генеральную «Машинель» в театре Симонова, но из-за ребят не пошли. Женя ночевал у нас, они шумом подняли нас чуть ли не в семь часов. Днем попытались с Мишей выйти на лыжах. Прошли поперек пруда у Ново-Девичьего и вернулись – дикий ледяной ветер».
Михаил Булгаков любил выбираться с друзьями на лыжные прогулки. Среди его знакомых было много мхатовцев – с тех пор, как в 1926 году Булгаков дебютировал на сцене театра с пьесой «Дни Турбиных». По понедельникам артистам устраивали выезды с инструктором на горы близ деревни Гладышево, в Сокольники и к селу Богородскому.
В 1929 году Михаил Булгаков встретился со своей будущей супругой Еленой Шиловской и на второй же день после знакомства позвал ее на свидание в Нескучный сад – покататься на лыжах. Позднее они нередко выбирались на лыжню.
Из «Дневника» Елены Булгаковой, 1933 год: «12 декабря. Должны были днем идти на генеральную «Машинель» в театре Симонова, но из-за ребят не пошли. Женя ночевал у нас, они шумом подняли нас чуть ли не в семь часов. Днем попытались с Мишей выйти на лыжах. Прошли поперек пруда у Ново-Девичьего и вернулись – дикий ледяной ветер».
Формула романа
Для Софьи Ковалевской, ставшей первой женщиной-математиком в России и первой в мире женщиной-профессором, писательство, наоборот, было увлечением. В посланиях к друзьям она признавалась, что всю жизнь не могла понять, к чему она привязана больше – к математике или литературе.
Защитив докторскую диссертацию по теории дифференциальных уравнений, Софья Ковалевская решила применить ее в литературе. Математическая схема показалась ей идеальной формулой для романа.
Так родилось произведение «Борьба за счастье. Две параллельные драмы». Софья Ковалевская написала его в соавторстве с подругой – шведской писательницей Анной Шарлоттой Лефлер-Эдгрен. Следующее произведение Софьи Васильевны – повесть «Нигилистка». В 1889 году в Швеции вышла еще одна повесть Ковалевской – «Воспоминания детства». Позднее она была опубликована и в России, а потом несколько раз переиздавалась в советское время. Отрывок из повести: «Стоит мне подумать о нашей детской, как тотчас же, по неизбежной ассоциации идей, мне начинает чудиться особенный запах смесь ладана, деревянного масла, майского бальзама и чада от сальной свечи… Года два тому назад, посетив одних моих деревенских знакомых, я зашла в их детскую, и на меня пахнул этот знакомый мне запах и вызвал целую вереницу давно забытых воспоминаний и ощущений».
Произведения литератора-математика появлялись в столичных журналах «Вестник Европы», «Русская мысль» и «Северный вестник» и выходили отдельными книгами.
Для Софьи Ковалевской, ставшей первой женщиной-математиком в России и первой в мире женщиной-профессором, писательство, наоборот, было увлечением. В посланиях к друзьям она признавалась, что всю жизнь не могла понять, к чему она привязана больше – к математике или литературе.
Защитив докторскую диссертацию по теории дифференциальных уравнений, Софья Ковалевская решила применить ее в литературе. Математическая схема показалась ей идеальной формулой для романа.
Так родилось произведение «Борьба за счастье. Две параллельные драмы». Софья Ковалевская написала его в соавторстве с подругой – шведской писательницей Анной Шарлоттой Лефлер-Эдгрен. Следующее произведение Софьи Васильевны – повесть «Нигилистка». В 1889 году в Швеции вышла еще одна повесть Ковалевской – «Воспоминания детства». Позднее она была опубликована и в России, а потом несколько раз переиздавалась в советское время. Отрывок из повести: «Стоит мне подумать о нашей детской, как тотчас же, по неизбежной ассоциации идей, мне начинает чудиться особенный запах смесь ладана, деревянного масла, майского бальзама и чада от сальной свечи… Года два тому назад, посетив одних моих деревенских знакомых, я зашла в их детскую, и на меня пахнул этот знакомый мне запах и вызвал целую вереницу давно забытых воспоминаний и ощущений».
Произведения литератора-математика появлялись в столичных журналах «Вестник Европы», «Русская мысль» и «Северный вестник» и выходили отдельными книгами.
! По материалам https://www.culture.ru/, авторов Татьяны ГРИГОРЬЕВОЙ, Марии СОЛОВЬЕВОЙ, Евгении РЯДНОВОЙ. Фото с culture.ru.
- Комментарии
Загрузка комментариев...
ДРУГИЕ МАТЕРИАЛЫ
