Ораниенбаумский пятачок. Блокадный дневник
Свежий номер: 23 мая 2024 (4979)
тираж номера: 4092 экз.
Архив номеров
USD 77.17
EUR 77.17
Версия для слабовидящих
Электронная копия газеты Оформить подписку
16+
«ГИ» продолжают публиковать выдержки из блокадного дневника Веры Кирьяновой (в девичестве  Барсовой).
Продолжение. Начало в №21-22 от 16 марта 2023 года.

1 января 1942 года

Все-таки Новый год мы встретили так, как нам этого хотелось. Вчера получили бутылку портвейна. Сварили кусок конины и пачку гречневой каши. Мы хорошо убрались в нашей комнатке,  накрыли стол белой скатертью. Я принесла елочку, ее запах грустно напомнил нам прошлое. На стол поставили ребячьи фотографии. Их милые молодые лица смотрели на нас, и казалось, что они с нами. С наступлением вечера зажгли светильник – блюдечко с жиром и фитильком из ваты.
Каша с мясом оказалась очень вкусной, а портвейн бесподобным! Мы выпили за жизнь, за встречу с ребятами. Выпили по полчашки и сразу же смешно опьянели. На кухне что-то делала хозяйка, переговариваясь на своем языке с бабушкой и Любой, а мы сидели за праздничным столом, шепотом говорили тосты и блаженно улыбались друг другу.
Жалким был этот праздник, но он был нашим заклинанием против новых бед в Новом году.

6 января 1942 года

Позавчера в магазине я услышала, что в 6 километрах от нашей деревни есть лесозаготовки леспромхоза, куда берут на работу. Условия такие: начало работы в 8 часов утра, конец в 5 часов вечера. Работа сдельная. Хлеба полагается 375 граммов, и обед в пределах карточки.
Мы так давно мечтали о работе, что решили сразу же отправиться на лесозаготовки. Мама уверяла меня, что на воздухе ей станет лучше и она сможет работать. Вчера утром мы выпили чаю с хлебом, взятым на два дня, и бодро отправились в путь. Но когда добрались до конторы, предварительно пройдя военную заставу, узнали то, что нас очень разочаровало. Оказалось, надо иметь свои пилу и топор. Кроме того, если не сделаешь норму, хлеба останется только 125 граммов.
Обратно шли уже невесело, так как очень сомневались в том, что хозяйка даст нам пилу и топор. Решили соблазнить ее деньгами, хотя их у нас совсем немного. Как бы то ни было, но мы должны работать, иначе жить не могли. В этот день нам уже нечего было есть. Усталые добрались до дома. Я держалась, а на маму больно было смотреть. 12 километров пути достались ей нелегко. Она ссутулилась, походка стала неровная, тяжелая, голова, как чужая, моталась из стороны в сторону. У меня появилась тоскливая уверенность в том, что работать она не сможет. Но где взять напарника? В конторе сказали, что надо приходить вдвоем. В дверях нас встретили А-вы. Оказалось, они уже давно ждали нас у хозяйки. Они остались с мамой, а я, даже не присев, отправилась в Большую Ижору, где нам были должны два килограмма конины за мое шерстяное платье.
Но, увы! В Ижоре мне ничего не дали. Я вышла из деревни, было уже темно, в поле был ветер. Шла и плакала. Услышать «ничего нет», когда в желудке давно пусто, ноги дрожат от усталости, а дома ждет измученная и голодная мать! У меня было большое желание зайти в красивый, белый от инея лес и замерзнуть там. Смерть казалась тихим, светлым счастьем. Но дома ждала мама.
Пьяная от усталости я шла обратно. По дороге пристала к военным, просила обменять папиросы на жмыхи – у них тоже ничего не было.
Когда дошла до дома, даже не хотела есть, только думала, как ободрить маму, вдохнуть в нее силы, чтобы утром она смогла пойти на работу.
Она встретила меня на пороге, тихо спросила: «Ничего не принесла? Не горюй!» и, увлекая в комнату, показала миску какой-то крупы.
Потом мама сказала, где взять эту крупу. А-вы давно принесли нам корзину, зашитую в мешок, и попросили куда-нибудь ее на время поставить. Мы не знали, что в ней. В этот вечер М.И. сказала, что там 10 килограммов риса. Когда они ушли, мама распорола мешок, взяла из корзины миску риса и снова мешок зашила. К моему приходу она уже варила кашу. «Я знала, что ты ничего не принесешь», – говорила мама, – а у них лежит...». Мы совершили нечестный поступок, но он, может быть, спасет нам жизнь. Этой крупы хватит на несколько дней, потом, может быть, отдадут конину, получу немного крупы на карточки. Так, где правдой, где неправдой, протянем месяц, а там, может быть, выйдет какая-нибудь перемена.

6 января 1942 года

Пошли за дровами, спилили сосну, и она упала на провода – в противоположную сторону той, которой мы ожидали. Порвали связь, прибежали военные, потащили хозяйку в штаб. Что теперь будет?
Слава Богу! Хозяйка пришла, говорит: «Простили».
18 января 1942 года

Я устроилась на работу! В лесу рядом с нашей деревней открылся пункт лесозаготовок. Там я встретила молодую женщину, с которой стала работать. У нее оказались свои пила и топор. Маруся, моя напарница, не обижается, хотя я никогда не пилила, говорит, что у меня легкая рука.
Получаем 525 граммов хлеба, завтрак и обед в пределах рабочей карточки. Еды, конечно, маловато, тем более на двоих. Утром полагается тарелка супа, крошечная порция ячневой каши и две жареных салаки или одна, если побольше. На обед только две тарелки горохового супа, причем он безбожно жидкий. Но мама больше меня страдает от голода, наверно, потому что она – большая женщина, а я – маленькая. Ей надо больше еды, она страшно похудела, ослабла, мучается головными болями, стала очень раздражительной.

27 января 1942 года

Вот и пришла расплата! Сейчас приходили А-кие девчонки за своей корзиной. Я сказала им, что мы съели их рис. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Они не ругались, не скандалили, Аня только сказала: «Значит, нет честных людей». Но сколько обиды и презрения было в этих словах! А я точно окаменела, не было ни стыда, ни угрызения совести. Они ушли, унося корзину в незашитом мешке. Я всегда с ужасом представляла себе это объяснение. Когда же оно произошло, все было, как во сне. Наш поступок так долго мучил меня, что сейчас я чувствую облегчение...
Страшно, что завтра прибежит их мать или, не дай бог, отец. А мама в магазине и ничего не знает.
Не нахожу себе места! Я словно очнулась, и позор начинает доходить до моего сознания. Ведь А-вы были нашими соседями и считали нас честными людьми! И еще меня мучает другая страшная мысль: «Не спасет нас это позорное воровство, мама все равно не выживет, помрет...». Не могу примириться с мыслью, что мама, с которой мы так много пережили, так много надеялись, уйдет на моих глазах... Лучше бы умерла я. У мамы – ребята, а я одинокая. Чем я лучше измученных женщин, которые умирают пачками, оставляя маленьких голодных детей?

15 марта 1942 года

Мама, милая мама! За что ты заслужила такую муку?!
Вчера, придя с работы, я со страхом увидела, что мамы нет дома. Хозяйка сказала, что она утром ушла в магазин и не вернулась. Пока я металась по комнате, прибежала соседская девочка и сказала, что моя мама идет домой, но ей трудно идти.
Я выбежала на дорогу и увидела ее. Никогда мне не забыть маму на этой дороге! Она шла, как пьяная, едва не падая. Руки ее были засунуты в старенькую муфту, а под мышкой зажат пучок хвороста, который был нужен для того, чтобы разогреть принесенный мною обед.
– «Мамочка, что с тобой?» – плача, подбежала я к ней.
– «Верочка, мне стало плохо», – она с трудом выговаривала слова, язык ее не слушался.
Оказалось вот что: мама вышла из магазина, и ей сделалось плохо, она упала, стала замерзать. Какая-то женщина подняла ее, привела к себе, отогрела, напоила чаем с куском жмыха. Но ни хлеба, ни карточки у мамы не оказалось...

28 марта 1942 года

Вчера вечером мама разогревала в кухне обед, я была в комнате. Вдруг громко закричала хозяйка: «Ах ты наглая, ах ты бесстыжая!» У меня упало сердце, я сразу поняла, что она ругает маму. Мама тихо вошла в комнату.
«Мама, что ты?» – спросила я, хотя уже из криков хозяйки поняла, что мама залезла ложкой в ее кастрюлю, когда та ненадолго вышла из кухни. Мама мне ничего не ответила, подошла к стенке, прижалась к ней лицом и так стояла и молчала. Я ничего не могла ей сказать, у меня не было слов, чтобы упрекать ее, да и это было бесполезно. Если мама смогла так поступить, значит, голод помутил ее рассудок. Только все внутри меня сжалось от боли и жалости к ней.

2 апреля 1942 года

Началась эвакуация беженцев на большую землю. А я не могу попасть на запись. Может, это пока к лучшему? Людям приходится часами ждать машин на сортировочном пункте. Погода стоит холодная. Слабые, голодные люди не выдерживают, замерзают насмерть. Мама тоже не выдержит. Она говорит, что ей надо немного поправиться.
Может, мама все-таки выкарабкается? У нее очень распух живот, ей тяжело двигаться. Надо, чтобы спала эта опухоль.

12 апреля 1942 года

Эвакуация приостановлена. Дорога по льду рушится. А мама совсем плоха, хотя опухоль живота у нее спала.
Я тоже еле двигаюсь, опухаю безобразно. В марте наши лесозаготовки кончились, и мы с Марусей перешли на работу в Лебяженский участок железной дороги. Нас приняли, потому что там за последние месяцы умерли 350 рабочих.
Сначала работали на распиловке, заготавливали бревна для железнодорожных мостов и шпалы. Сейчас кольями скатываем бревна в штабеля к дороге, грузим их на трактора. Работа тяжелая. В бригаде – восемь женщин, и похоже, что я одна такая истощенная.

28 апреля 1942 года

Вчера умерла мама. Не дожила до радости. Сбылось мое предчувствие. Тихо и покорно ушла она из жизни.
Я вымыла маму, одела во все чистое, зашила в чистую простыню. В сельсовет снесла ее паспорт, получила справку: умерла от дистрофии. Завтра обещали прислать похоронную бригаду.
К моему тяжелому, горькому чувству прибавилось угрызение совести. Вчера и сегодня я ем, как изголодавшийся волк, даже мамина смерть не может умерить моего аппетита. Доказываю себе, что никогда не обижала ее в еде, без ропота и зависти отдавала ей больший кусок и все равно не могу избавиться от мучительного чувства, от того, что ем все одна, а она лежит тихая и холодная…
 
29 апреля 1942 года

Вчера похоронили маму. Пришли двое мужчин с веревочными носилками и унесли ее на кладбище. Зарыли на краю обрыва, в чистую песчаную землю. Я отдала мужикам мамину карточку с невыкупленным хлебом, они принесли откуда-то старый крест.
Теперь очередь за мной, и я не задержусь.

10 мая 1942 года

В мае нас всех перевели на оборонные работы. Говорят, что немцы готовят второй штурм Ленинграда.
Рыли траншеи в деревне Коваши, сейчас роем их в деревне Тентелево. Земля здесь тяжелая, глинистая, и я никак не могу сделать норму.

10 июня 1942 года

Сейчас работаем в Калище. Под руководством военных строим дзоты. Хорошо, что здесь песчаная земля, ее легко копать, и я нисколько не отстаю от других, чему очень радуюсь.

12 июня 1942 года

Неожиданно получила письмо от отца из Ленинграда. Написала еще раз, без всякой надежды, и получила ответ. Пишет, что болен, цинга, лежал в больнице. Его жена А.С. умерла от дистрофии. Собирался ехать в Нижний Тагил к Люсе. Не знает, как доберется.

16 июня 1942 года

Перебрались в Лебяжье, перетащили на себе свои пожитки. Поселились в деревянном 2-этажном полуразвалившемся доме.
Но мне здесь нравится. Дом стоит на самом берегу залива, слышно, как он шумит. Рано утром встает солнце, горит залив и все кругом.

29 июня 1942 года

Получила письма и деньги от ребят. Письма старые, ребята еще не знают о маминой смерти.

23 августа 1942 года

Почти два месяца не писала. Вчера приехали с оборонных работ. Говорят, они закончились. Никакого штурма Ленинграда не было. Чувствую себя лучше, силы прибавились, жить стало легче, перестала думать о смерти.

12 сентября 1942 года

Мы опять на новом месте. Теперь живем в пустой деревне Красная Горка, в большой запущенной избе, но спим на кроватях, оставленных финнами.
Приезжаем только на выходные дни. Сейчас опять работаем на лесозаготовках. Надо снабжать пятачок дровами. Впереди зима.

29 сентября 1942 года

Вчера меня судили за прогул. В Шепелевском сельсовете был выездной суд, и меня туда вызвали. Присудили: высчитывать 25 процентов из зарплаты в течение 6 месяцев. Пока шел суд, у меня стоял комок в горле, я не могла говорить, но и говорить было нечего. Все сказали за меня.
Однажды я уже прогуляла один день (это было на оборонных работах), тогда я от слабости проспала весь день. Но там были военные ребята, они видели, что мы истощенные, и многое нам прощали. В этот раз я прогуляла из-за того, что проспала и опоздала на летучку. У меня разболелся зуб, и только под утро я заснула. Подумала, что идти 10 километров бесполезно, и по глупости решила, что меня опять простят. Бригадир, может, и простил бы, но над ним есть начальники, их тоже судят и даже снимают с работы за укрывательство прогульщиков. Впредь буду умнее. Сама виновата, но почему-то обидно.

10 сентября 1942 года

Приближается зима. Я очень ее боялась, ведь у меня нет ни теплой одежды, ни обуви. На работе нам выдали ватные фуфайки и штаны, на ноги – чуни – веревочные лапти. Правда, чуни очень большие, но дали по картофельному мешку на портянки. В чунях тяжело ходить, но все не босиком.
Теперь живем постоянно на 75-м километре (75 километров от Ленинграда). Это полустанок, здесь когда-то брали песок, поэтому он зовется карьером.
Кругом – глухой лес, болота. Домов нет, только два барака, в одном – наше общежитие, в другом – столовая. Еще баня и вагончик, где живут бригадир, пилостав и фельдшер.
Работа сдельная. Если сделаешь норму на 200%, получаешь ужин и 300 граммов хлеба. Если нет – остаешься без ужина и хлеба. Первое время не все могли делать двойную норму, сейчас – почти все, и я в том числе.
Делянки близко, до них проложена трехкилометровая узкоколейка. Мы пилим, выносим дрова к узкоколейке и вагонетками доставляем их на эстакаду к железной дороге. Заготавливаем топливо для города и двух бронепоездов.

16 октября 1942 года

Очень устаю на работе. После ужина заваливаюсь спать до утра. В нашем кубрике живут 17 женщин в возрасте от 20 до 40 лет. Очень все разные люди. Есть местные, есть беженцы, есть бывшие заключенные. Наверное, поэтому никто ничего про себя не рассказывает и никто никого не расспрашивает. Принимаем друг друга такими, какие есть. Нет между нами ни разногласий, ни ссор. Все уважают друг друга.
Мне нравится Варя Г. Она из Ораниенбаума, тоже осталась одна. Варя высокая, худенькая, у нее тонкое, смуглое лицо и очень красивые карие глаза. Я всегда любуюсь ими. В лес Варя надевает старое отцовское пальто с бархатным воротничком, подпоясывает его веревкой, и оно колоколом стоит вокруг ее худенькой фигурки. Из-под пальто мешковато торчат ватные штаны, на ногах – калоши, на голове – какая-то допотопная шапка с железнодорожным значком. Странно, но и в такой нелепой одежде у Вари – аристократический вид, за это я прозвала ее Онегиным.

Фото с leningradpobeda.ru.
Фото с rosphoto.org.
  • Комментарии
Загрузка комментариев...

ДРУГИЕ МАТЕРИАЛЫ