О героях прошлого и их потомках, подвигах и невероятной солдатской удаче, 1418 днях мужества и борьбы, завершившихся всенародным праздником и «радостью со слезами на глазах», – в спецпроекте «ГИ».
Юрий НИКУЛИН,
старший лейтенант
Не могу сказать, что я отношусь к храбрым людям. Нет, мне бывало страшно. Все дело в том, как этот страх проявляется. С одними случались истерики – они плакали, кричали, убегали. Другие переносили внешне все спокойно. Начинается обстрел. Ты слышишь орудийный выстрел, потом приближается звук летящего снаряда. Сразу возникают неприятные ощущения. В те секунды, пока снаряд летит, приближаясь, ты про себя говоришь: «Ну вот, это все, это мой снаряд». Со временем это чувство притупляется. Уж слишком часты повторения. Но первого убитого при мне человека невозможно забыть. Мы сидели на огневой позиции и ели из котелков. Вдруг рядом с нашим орудием разорвался снаряд, и заряжающему осколком срезало голову. Сидит человек с ложкой в руках, пар идет из котелка, а верхняя часть головы срезана, как бритвой, начисто. Смерть на войне, казалось бы, не должна потрясать. Но каждый раз это потрясало. Я видел поля, на которых лежали рядами убитые люди: как шли они в атаку, так и скосил их всех пулемет. Я видел тела, разорванные снарядами и бомбами, но самое обидное – нелепая смерть, когда убивает шальная пуля, случайно попавший осколок. Во время одного из привалов мы сидели у костра и мирно беседовали. Мой приятель, тоже москвич, показывал всем письма, а в них рисунки его сына. «Вот парень у меня хорошо рисует, – сказал он, радуясь, – в третьем классе учится. Жена пишет, что скучает». В это время проходил мимо командир взвода. Он вытащил из своего пистолета обойму и, кинув его моему земляку, попросил: «Почисти, пожалуйста». Солдат, зная, что пистолет без обоймы, приставил дуло к виску, хитро подмигнув нам, со словами: «Эх, жить надоело» – нажал на спусковой крючок. Видимо, решил пошутить. И тут раздался выстрел. Парень замертво упал на землю. Лежит, а в виске у него красная дырочка, в зубах дымящаяся цигарка. Ужасная смерть! Нелепая. Глупая. Конечно, это несчастный случай. В канале ствола пистолета случайно остался патрон. Каждый раз, когда на моих глазах гибли товарищи, я всегда говорил себе: «Ведь это же мог быть и я». Служил у нас чудесный парень, Герник. Как-то ночью над нашей позицией пролетел самолет и сбросил небольшую бомбу примерно в сорока-пятидесяти метрах от того места, где спал Герник. Бомба взорвалась, и крошечный осколок пробил ему голову, угодив прямо в висок. Так во сне Герник и умер. Утром будим его, а он не встает. Тогда и заметили маленькую дырочку. Положи он голову на несколько сантиметров правее – остался бы жив. А смерть командира орудия Володи Андреева… Какой был великолепный парень! Песни пел замечательные. Стихи хорошие писал и как нелепо погиб. Двое суток мы не спали. Днем отбивались от эскадрилий «юнкерсов», которые бомбили наши войска, а ночью меняли позиции. Во время одного переезда Володя сел на пушку и заснул и во сне упал с пушки. Никто этого не заметил, пушка переехала Володю. Он успел перед смертью только произнести: «Маме скажите…». Вспоминая потери близких друзей, я понимаю – мне везло. Не раз казалось, что смерть неминуема, но все кончалось благополучно. Какие-то случайности сохраняли жизнь. Видимо, я и в самом деле родился в сорочке, как любила повторять мама. Как-то сижу в наспех вырытой ячейке, кругом рвутся снаряды, а недалеко от меня в своей щели – Володя Бороздинов. Он высовывается и кричит: «Сержант, иди ко мне. У меня курево есть». (К тому времени я снова начал курить.) Только перебежал к нему, а тут снаряд прямым попаданием – в мою ячейку. Какое счастье, что Бороздинов позвал меня!
Мансур АБДУЛЛИН,
лейтенант, командир противотанкового орудия
Только один день из жизни Мансура Абдуллина. День, когда он потерял всех товарищей. Осколком снаряда убит последний боец расчета – Ловчев.
Теперь Абдуллин остался один. Один на один с танками. А они теперь ползут вверх нагло, неторопливо, уверенно.
Мансур Абдуллин сражается за всех. Он и подносчик снарядов, и наводчик. Сам себе дает команду, чтобы не сбиться с ритма.
– Огонь, огонь, огонь! – кричит он.
Фашистские танки, выскочив на вершину высоты, прибавили скорость, несутся прямо на орудие.
Как опытный снайпер из почти разбитой, без прицела, пушки Абдуллин в упор расстреливал несущиеся вперед танки. Одному снаряд угодил в башню, другому разворотил гусеницу.
Абдуллин торопится, потому что знает, надеяться можно только на себя, соседние пушки батареи уже замолкли.
Нервы, как сжатая стальная пружина, которая чуть разжимается только тогда, когда вспыхивает новый костер, и черный смрадный дым, клубясь, устремляется в жаркое небо.
Немцы остолбенели: еще бы, два танка подбиты за каких-то десять минут, да еще из пушки, которую они считали уничтоженной.
Этой заминкой и воспользовался Абдуллин, чтобы ударить по приостановившимся танкам. Два шага до ящиков со снарядами, два обратно. Поднимает тяжелый снаряд, заряжает, наводит ствол пушки. И снова, снова, снова повторяются эти движения, снова ахает пушка, выбросив сноп огня. Но с каждым разом эти шаги становятся все труднее, а снаряды все тяжелее.
Мансур бился за погибших товарищей и за себя. Он знал только одно: танки не должны, не должны пройти! И эта мысль поддерживала силы…
Еще два танка неподвижно застыли на подступах к высоте.
Но в эту минуту снаряд угодил в щит орудия, и Абдуллина обожгла страшная боль. Он схватился за голову: только бы не упасть, только бы не потерять сознание. А липкая кровь стекает по лицу, по губам. Мансур чувствует ее теплый, металлический привкус.
– Ты живой, Мансур? – задает он сам себе вопрос. – Что же ты бездействуешь? Надо перевязать рану.
Он разрывает на части майку и с силой затягивает на голове повязку.
Пушка разворочена так, что уже непонятно, сможет ли она стрелять. От нее остался ствол на станинах. Но замок исправен – гремит выстрел.
– Ну, мы еще повоюем, – обрадовался Абдуллин. Фашистские танки с тупым постоянством курса рвались на высоту. Немцы и представить себе не могли, что обрушивают удары всего на одного воина.
А снарядов остается всего меньше десятка. И это – на четыре танка. Но нет, недаром Абдуллин был одним из лучших снайперов полка еще до войны, недаром получал призы за первенство на учебных стрельбах!..
…Что творилось в эти минуты в его душе? Думал ли он о смерти, о своем спасении? Не думал он и о том, что совершает настоящий подвиг. Он думал только о том, как остановить вражеские танки.
Опять все повторяется сначала: от снарядов – к орудию, от орудия – к снарядам, только руки дрожат от усталости, только силы покидают Мансура от потери крови.
И вот слабость охватила так, что подкосились ноги, и Мансур на секунду присел передохнуть. И только сейчас осознал, что бился он не напрасно, что танки не прошли.
Но тут сбоку вывернулся еще один, видно, последний танк и ринулся на высоту. Он все ближе и ближе, до него уже каких-то двадцать метров.
Абдуллин бросился заряжать, но не успел. Тяжелая туша танка навалилась на пушку и, лязгая гусеницами, раздавила ее. Мансура ударило чем-то в грудь, и он отлетел в сторону. В глазах застыла тьма. Лишь по приближающемуся грохоту двигателя Мансур ощущал, что танк движется на него. Уже теряя сознание, он собрал последние силы, схватил лежащие на дне окопа гранаты и бросил их под гусеницы…
Последний вражеский танк не прошел.
Теперь Абдуллин остался один. Один на один с танками. А они теперь ползут вверх нагло, неторопливо, уверенно.
Мансур Абдуллин сражается за всех. Он и подносчик снарядов, и наводчик. Сам себе дает команду, чтобы не сбиться с ритма.
– Огонь, огонь, огонь! – кричит он.
Фашистские танки, выскочив на вершину высоты, прибавили скорость, несутся прямо на орудие.
Как опытный снайпер из почти разбитой, без прицела, пушки Абдуллин в упор расстреливал несущиеся вперед танки. Одному снаряд угодил в башню, другому разворотил гусеницу.
Абдуллин торопится, потому что знает, надеяться можно только на себя, соседние пушки батареи уже замолкли.
Нервы, как сжатая стальная пружина, которая чуть разжимается только тогда, когда вспыхивает новый костер, и черный смрадный дым, клубясь, устремляется в жаркое небо.
Немцы остолбенели: еще бы, два танка подбиты за каких-то десять минут, да еще из пушки, которую они считали уничтоженной.
Этой заминкой и воспользовался Абдуллин, чтобы ударить по приостановившимся танкам. Два шага до ящиков со снарядами, два обратно. Поднимает тяжелый снаряд, заряжает, наводит ствол пушки. И снова, снова, снова повторяются эти движения, снова ахает пушка, выбросив сноп огня. Но с каждым разом эти шаги становятся все труднее, а снаряды все тяжелее.
Мансур бился за погибших товарищей и за себя. Он знал только одно: танки не должны, не должны пройти! И эта мысль поддерживала силы…
Еще два танка неподвижно застыли на подступах к высоте.
Но в эту минуту снаряд угодил в щит орудия, и Абдуллина обожгла страшная боль. Он схватился за голову: только бы не упасть, только бы не потерять сознание. А липкая кровь стекает по лицу, по губам. Мансур чувствует ее теплый, металлический привкус.
– Ты живой, Мансур? – задает он сам себе вопрос. – Что же ты бездействуешь? Надо перевязать рану.
Он разрывает на части майку и с силой затягивает на голове повязку.
Пушка разворочена так, что уже непонятно, сможет ли она стрелять. От нее остался ствол на станинах. Но замок исправен – гремит выстрел.
– Ну, мы еще повоюем, – обрадовался Абдуллин. Фашистские танки с тупым постоянством курса рвались на высоту. Немцы и представить себе не могли, что обрушивают удары всего на одного воина.
А снарядов остается всего меньше десятка. И это – на четыре танка. Но нет, недаром Абдуллин был одним из лучших снайперов полка еще до войны, недаром получал призы за первенство на учебных стрельбах!..
…Что творилось в эти минуты в его душе? Думал ли он о смерти, о своем спасении? Не думал он и о том, что совершает настоящий подвиг. Он думал только о том, как остановить вражеские танки.
Опять все повторяется сначала: от снарядов – к орудию, от орудия – к снарядам, только руки дрожат от усталости, только силы покидают Мансура от потери крови.
И вот слабость охватила так, что подкосились ноги, и Мансур на секунду присел передохнуть. И только сейчас осознал, что бился он не напрасно, что танки не прошли.
Но тут сбоку вывернулся еще один, видно, последний танк и ринулся на высоту. Он все ближе и ближе, до него уже каких-то двадцать метров.
Абдуллин бросился заряжать, но не успел. Тяжелая туша танка навалилась на пушку и, лязгая гусеницами, раздавила ее. Мансура ударило чем-то в грудь, и он отлетел в сторону. В глазах застыла тьма. Лишь по приближающемуся грохоту двигателя Мансур ощущал, что танк движется на него. Уже теряя сознание, он собрал последние силы, схватил лежащие на дне окопа гранаты и бросил их под гусеницы…
Последний вражеский танк не прошел.
Александр ШУМИЛИН,
гвардии капитан
Не успел я сделать и трех шагов по глубокому податливому снегу, как почувствовал тупой удар сзади по голове. Меня как будто кто-то сзади ударил поленом. Удар пришелся с правой стороны головы. Снаряд рванул капюшон с головы. Я видел, как раскаленный, он пролетел мимо меня. От удара я завертелся на месте, перелетел через голову и скатился в лощину. В этот миг я стал терять сознание. Боли от удара не было. Я смотрел кругом и ничего не видел. Передо мной ни белого снега, ни темного леса. Где-то в глубине сознания вспыхнул яркий, как солнце огонь. Вот он, розово-красный, потом красно-желтый и, наконец, зеленый.
Чувство пространства и времени оборвалось. Через некоторое время я почувствовал, что сижу на снегу. Что же произошло? Сколько времени прошло с момента удара? Небо уже темнело. В тот момент, когда я летел через сугроб, между ног у меня пролетел второй снаряд. Он разорвал маскхалат в неприличном месте, но живого тела, к счастью, не задел. Был бы я хорош, если он на пару сантиметров взял повыше. Я осмотрелся кругом. В лощине никого. Скинул варежку, она завертелась на шнурке. Сунул руку под шапку и ощупал ухо. Взглянул на ладонь, и она окрасилась всеми цветами радуги. Это не кровь, подумал я. Если ладонь цветная, то кровь должна быть черная. Еще раз пошарив за ухом, я встал и, пошатываясь, пошел к лесу. Поглядев назад, я не увидел за снежным бугром ни деревни, ни кустов, ни немецких зениток. Планшет с картой и пистолет были на месте. За пазухой на груди, под рубахой маскхалата, на тонком ремешке болтался фотоаппарат немецкого майора. Я сдернул его с шеи и запустил в сугроб. Я не хотел его нести на себе, сдавать полковым, слышать от них упреки и оправдываться перед ними. Все прошлое как-то (вдруг) оборвалось. Вытря ладонью потное лицо, я направился к лесу, хватаясь за торчащие из снега кусты. Путь от деревни был короткий. Считай два, три километра, а ползти пришлось почти целый день. Вечерние сумерки опускались над лесом. На опушке леса никого, ни живого, ни мертвого. Куда же все исчезли? Где наш доблестный комбат? Куда девались все? Я сел под развесистой елью, подмял под собой рыхлый снег, а ноги мои продолжали как-то странно двигаться. Они сгибались и разгибались помимо моей воли. Я хватал их руками, пытался остановить. Я откинулся на спину и так лежал, пока они не успокоились. Я хотел, было, встать, но не было сил. Что-то вроде обмякших конечностей почувствовал вместо ног. Почему на опушке леса нет никого? Ни людей, ни следов, ни голосов и даже звуков. Снежное поле, кусты, зенитки между домов и колокольня церкви были отсюда (хорошо) видны. Там, в снежном поле на снегу могли остаться раненые солдаты. Их можно вынести в наступившей темноте. Но кто пойдет за ними? Кто захочет рисковать своей жизнью? У кого хватит храбрости шагнуть по снежному полю вперед? <…> Было уже темно. Ветер едва шевелил ветвями. Я сидел и прислушивался к ночным шорохам леса. В скрипе сухих елей и осин слышались голоса и стоны, мольба о помощи раненых. Может, кто действительно зовет куда-то туда. Но, убедившись, что голоса мне послышались, и что в лесу нет никого, я встал с усилием и побрел между деревьями вглубь леса. Вскоре лес поредел. Я вышел на противоположную опушку и стал спускаться по снежному склону к дороге. По дороге неторопливо в мою сторону двигались две лошади. В темноте было сложно определить, что это за упряжки, немецкие повозки на пружинах или наши деревенские сани с дугами. В зимнее время наши пользовались исключительно крестьянскими розвальнями. Передок у них узкий и высокий, а зад размашистый, низкий и волочится по борозде. Я наметил себе куст у самой дороги и решил до подхода лошадей добраться к нему. У куста снег глубокий. Я подошел к кусту и провалился выше колен. Так и остался я полустоять, полусидеть за лохматым кустом, поджидая подводы. Я прислушался к голосам приближающихся, и среди неразборчивых слов уловил ходовое, солдатское матерное русское слово. Свои! – мелькнула мысль. И в тот же момент меня покинули последние силы. Я хотел вылезти из сугроба, шагнуть к дороге, но потерял сознание и со стоном повалился снова в снег. Я очнулся раньше, чем ко мне подбежали солдаты.
– Помогите, братцы! Не могу двинуть ногой! Солдаты вытащили меня из сугроба, довели до саней и положили на солому.
– Вы, лейтенант, оттуда? – показал один в сторону леса рукой.
– Оттуда, оттуда! – сказал я, глубоко вздохнув.
– А вы что ж, из штабных или разведчиков?
– Нет, братцы. Я командир стрелковой роты.
Они смотрели на меня и не верили, что я живой, что я вышел оттуда, откуда ни один не вернулся. Они, верно, думали, что я наваждение, прибывшее с того света, чтобы нагнать страха на живых.
– Когда у вас там началось, из леса и из этой деревни (Гусьино) все удрали. Сказали, что немец с танками перешел в атаку. Только потом, к вечеру, солдаты вернулись сюда, в деревню.
– Вы отвезете меня в санчасть? А то у меня изо рта и носа кровь появилась. И ноги почему-то не идут.
– Вы куда едете?
– А вот в эту деревню! Говорят, вчера здесь наша пехота немецкого майора с машиной взяла. Слыхать, важная шишка!
– Наши раскопали яму с картошкой, вот мы и едем забирать картошку для харчей. Придется, видно, одному ехать назад.
– Ты задний! Ты, давай, разворачивай свои оглобли и вези лейтенанта в санчасть!
– Отвезешь его в санвзвод! Он здесь за лесом, в первой деревушке, километра четыре, не больше будет.
– А что, товарищ лейтенант, человек восемьсот под Марьино легло?
– Восемьсот, не восемьсот. А в нашем полку было четыреста.
– Слышь! Отвезешь лейтенанта и по-быстрому назад! Я буду ждать тебя в деревне! Задние сани встали поперек дороги, сползли на обочину, и повозочный их легко, за зад, затащил на дорогу. Передняя упряжка ушла в деревню, а меня повозочный покатил рысцою в тыл. Мы доехали до батальонного санвзвода. Я встал с саней озябший и, пошатываясь, пошел в избу. Я вошел в избу. Внутри было душно и сильно натоплено. Закружилась голова, меня стало сильно тошнить. В углу, на полу лежала солома, я опустился на нее. Из-за висевшей поперек избы белой простыни вышел военфельдшер и посмотрел на меня. Он знал меня раньше. Мы иногда с ним встречались.
– Что это у тебя? – спросил фельдшер и зашел мне сбоку. Я немного поднялся.
– Что? Где? – спросил я его.
– Вот это что? – спросил он, показывая на правое ухо шапки-ушанки. Я снял с головы шапку и только теперь заметил, что правое ухо у шапки было отрезано пролетевшим снарядом. Часть меха на клапане цигейковой шапки болталась на тонкой пряди ниток. Ночью, перед выходом на рубеж, когда мы надевали маскхалаты и подвязывали капюшоны вокруг головы, уши у шапки я опустил. Было холодно. Я знал, что до рассвета всю ночь придется лежать на снегу. Если шапку завязать на подбородке, как это делают солдаты, и поверх еще надеть белый капюшон, будет тепло, но будет плохо слышно. А командиру роты нужно все видеть, все слышать, вовремя реагировать и подавать нужную команду. Снаряд не задел головы. До черепа оставалось меньше толщины двух пальцев. Снаряд разрезал шапку, и ударная волна ударила сзади по голове. Ударом меня подбросило и перекинуло через сугроб. На лету, у меня между ног пролетел еще один, фугасный, снаряд, он не разорвался, но порвал маскхалат и ватные брюки между ног. От этого удара, по-видимому, и болело ниже спины.
– Да! Тебе повезло!!! – задумчиво растягивая слова, произнес фельдшер.
– Хотя удивляться тут нечему! На передовой не такое случается!
– Ты пока только один оттуда выбрался сюда живым! Говорят, еще один солдат с первого батальона оказался в санроте!
– Да! Я видел много неудач. Но такое! Чтобы из целого полка вернулись двое!
Санитары, которые были в избе, передавая шапку из рук в руки, крутили ее и качали головами.
Использованы материалы из книг «Семь долгих лет» Юрия Никулина,
«Ванька-ротный» Александра Шумилина,
«Герой Советского Союза М.И. Абдуллин» Фании Абдуллиной.
- Комментарии
Загрузка комментариев...
ДРУГИЕ МАТЕРИАЛЫ
