«Да разве сердце позабудет…»

Дважды в жизни я брала чужие вещи. В пять лет мы с мамой пришли в гости к ее дальней родственнице, и я, не удержавшись, стащила со стола две расчудесные сиреневые пуговицы. Второй раз – ровно через 20 лет – выхватила из мусорной корзины несколько исписанных листков, узнав в них руку моего научного руководителя – Андрея Ефимовича Кедровского. В первом случае все закончилось бесславно: ни поиграть, ни полюбоваться красотой тех вещичек было невозможно – стыдно… Так те пуговицы и сгинули неведомо куда. Во втором тоже, считай, не открыла ни разу папку с теми бумагами, схожее чувство неловкости не дает. Но мысль о том, что можно выбросить что-то, в чем осталась частичка труда большого педагога, человека, нравственный авторитет которого для меня был недосягаемо велик тогда и с годами стал только больше, была невозможна. Так и лежат эти листки, изредка попадающиеся во время уборки, где видна верхняя часть надписи «этот роман с собственной душой, ее родство с собой...», связывая меня с временем, когда Андрей Ефимович был жив и с полной отдачей рулил нашей аспирантской братией. Выхватит боковое зрение эту цепляющую фразу «роман с собственной душой», и сразу – как вспышка – его взгляд, а потом и голос, его фигура за кафедрой, кожаная папка с лекциями, плотно зажатая неработавшей рукой, и дальше, что подбросит причудливая мозаика памяти – то момент лекции, то фрагмент обсуждения диссертации Нины Рудник на кафедре, то поездку в фетовскую Воробьевку, где он в рубашке с закатанными рукавами ловко режет хлеб. И как будто не было тех 23 лет, что прошли после его ухода…
Так что о сделанном некорректном жесте не жалею. Благодаря ему все живо, все рядом. Все то же чувство восхищения тем, что моя юность прошла рядом с таким человеком, все так же близок цельный образ дорогого учителя, ставшего для многих эталоном честности и бескомпромиссности. Написанные цветаевским почерком желтоватые страницы – это мое личное «Евангелие от Кедровского». Ведь одно дело – читать о людях внутренней красоты, совершенной человеческой мерки, выдуманных для наставления другим «идеальных героях», другое – прожить часть жизни рядом с реальным человеком, которого при всей внешней хрупкости (Андрей Ефимович еще в детстве получил тяжелейшую травму, сделавшую его инвалидом) отличала железобетонная верность своему мировидению. На любое скептическое замечание о том, что, мол, совершенных людей не бывает, могу всегда сказать, что в моей жизни были. И один из самых близких сердцу – Андрей Ефимович Кедровский!
Такие встречи – это, конечно, великий дар судьбы. После 6 августа 2024 года особенно остро понимаешь и ценность этого пересечения, и трагичность нынешнего времени, которое возводит никому не нужные границы между людьми. Андрей Ефимович Кедровский, украинец по национальности. Самый что ни на есть «западенец», он родился в селе Бужаны Берестечковского района Волынской области. Там же прошло его крестьянское детство. В 16 лет, после семилетки, он становится студентом Бердичевского педучилища. Дальше учится там же, на Западной Украине – во Львовском, а затем в Черкасском педагогическом институте, который был назван в честь 300-летия воссоединения Украины с Россией. Он свободно говорил по-украински, с удовольствием упоминал в разговорах, как то или иное слово или фраза звучали бы на его родном языке. Но за десять лет плотного общения не могу припомнить ни одного намека на те идеи розни, которые так быстро и так бурно проросли в Западной Украине сегодня. Невозможно представить, чтобы, работая в детском доме в Киевской области (1959-1960), будучи воспитателем и учителем русского языка и литературы (1960-1962) в Кировоградской школе, он исключал бы из программы Лермонтова или делил бы детей на русских и украинцев. Было в Андрее Ефимовиче безошибочное чувство «правильного» и смелость, позволявшая следовать своей нравственной интуиции, невзирая на время и обстоятельства. Первое, чему он учил своих учеников, это то, что даже в самые противоречивые времена вполне возможно прожить так, что ничто дурное к тебе не пристанет.

Андрей Ефимович пришел к нам на курс читать литературу XX века в 1988 году. К тому времени он уже четверть века преподавал в Курском госпединституте, давно получил доцентское звание, заведовал кафедрой, заканчивал докторскую диссертацию (ее он защитит в ноябре 1989-го). Академическая загруженность – максимальная, но мы студенты, всегда ощущали, что занятия с нами для него – дело первостепенное. Без популистских уловок, дешевых приемчиков, при помощи которых опытный преподаватель может быстро влюбить в себя аудиторию, он учил читать хорошие книги. Я не пропустила ни одной лекции у Андрея Ефимовича. Даже не могла представить, что такое возможно. Годы нашего студенчества пришлись на перестройку. Можно сколько угодно спорить о том, больше хорошего или дурного было в этом времени, но для нас, начинающих филологов, взрослевших в круге Кедровского – это было прекрасное время возвращения к читателям замечательных книг и лучших авторов.
Как он успевал все только что вышедшие романы вводить в лекционный курс – до сих пор удивляюсь! Я записалась к нему на спецкурс по «Советскому историческому роману», поэтому сейчас уже и не вспомню, что мы обсуждали на нем, а что на литературе ХХ века, но мы говорили и о «Свидании с Бонапартом» Окуджавы, и о «Белых одеждах» Владимира Дудинцева, пастернаковском «Докторе Живаго», «Факультете ненужных вещей» Домбровского, об «Одном дне Ивана Денисовича» Солженицына, о Воробьеве, Шмелеве, Зайцеве … Если перефразировать знаменитое «утром в газете, вечером в куплете», то вечером в «толстом» журнале, утром – на занятиях. Конечно, для Андрея Ефимовича это был колоссальный труд – готовить лекции в режиме нон-стоп.

Домыслы, конечно, но мне кажется, что он и многие преподаватели того поколения не верили, что все цензурные послабления надолго, и спешили. А больше всех Андрей Ефимович. Он и без Бисмарка знал, что битвы за будущее выигрывают школьные учителя. Неслучайно, в то время он пишет много методических вещей, часто выезжает в школы области, буквально курсирует между кафедрой и институтом усовершенствования учителей. Разработанные им методические рекомендации по изучению Булгакова, Платонова и других разлетались по школам буквально из-под пера. Спрос на них и сегодня есть. Месяц назад на кафедру присылали гонца с просьбой узнать, нельзя ли где-то отыскать его разработку занятий по Булгакову. Четверть века прошло: методические пособия не устарели, не утратили ценности.
Андрей Ефимович считал занятия с педагогами обязательной частью своей жизни. В написанном «от руки» отзыве с первого места работы, из рабочей школы отмечено, что он «знакомит с новинками литературы» своих учеников. Далее во всех отчетах и сам Кедровский, и его руководители будут подчеркивать, насколько серьезно он занимался просветительством. К примеру, в характеристике 1970 года читаем: «Тов. Кедровский А.Е. является членом общества «Знание», читает много лекций для населения города и области». В отчете о работе за 1966-1971-х сам Андрей Ефимович пишет: «Организовал со студентами ряд экскурсий (в Ленинград, в Ясную Поляну, на Карпаты, по Лермонтовским местам»…», «выезжал с лекциями для учителей в Беловский, Фатежский, Льговский районы…», «посетил Кульбакинскую среднюю школу Глушковского района, Черницынскую и Ленинскую среднюю школу Октябрьского района». Отчет от 19 мая 1983 года: «ежегодно читаю для учителей, учащихся города и области, в рабочих аудиториях от 15 до 25 лекций», «в Доме книги провел вечер, посвященный 100-летию А.А. Блока, в магазине «Политическая книга» – вечер, посвященный 1500-летию Киева» и так далее. Остается только поражаться: как он успевал?!

Глядя на книги Андрея Ефимовича, хранящиеся на кафедре и в библиотеках, немного жалеешь, что он умер на заре прорывов в полиграфическом деле. Большинство его работ изданы скромно: брошюры под гибкими, затертыми от многократного пользования обложками. Только последний учебник вышел в солидной глянцевой «одежке» и большим тиражом. Но с другой стороны, Андрей Ефимович никогда не был человеком формы. Он даже веками сложившиеся шаблоны языка деловых бумаг и то менял, отстаивая свою внутреннюю независимость. Всем известен стандартный зачин любого заявления о приеме на работу: «Прошу Вас...». Андрей Ефимович заявление на имя ректора выстроил так: «С Вашим предложением занять должность заведующего кафедрой литературы согласен… 30.03.1978». Поступок неординарный, и, как отмечали в совместной статье Сергей Романов и Юрий Филиппов, отражавший его «авторитет и принципиальность».
Не могу судить лично, каким заведующим был Андрей Ефимович – пришла работать на кафедру, когда он уже передал пост Инне Борисовне Драчевой. Но, читая протокол заседания кафедры, на котором Андрея Ефимовича выбирали заведующим на второй срок, удивляешься единодушию оценок. И.Б. Драчева: «Хорошо контактирует с людьми. У нас много хороших дел на кафедре». И.С. Жемчужный: «Я смотрю на завкафедрой и как на человека. Я хочу отметить доброжелательность А.Е., принципиальность, умение обойти резкость, помочь исправить ошибки». Г.В. Такшина: «Мы под руководством А.Е. стараемся бить не на эффект. А стараемся хорошо работать по существу дела». Г.Л. Ачкасова: «Я хочу отметить такие качества А.Е., как требовательность и доброта. Он никогда не доводит дело до обострения отношений, всегда может снять напряжение» (9 мая 1983 года). В тех или иных словах, но все говорят о неразрывном сочетании деловых качеств и человечности. И ни в коем случае нельзя сказать, что одним он покрывал недостаток другого. Речь идет именно о редком сочетании научной состоятельности и личной порядочности.
Если посмотреть на векторы научных и общественных интересов Кедровского, то он следовал стратегическим направлениям, каждое из которых оказалось востребованным и развивается кафедрой до настоящего времени. Он был среди организаторов Фетовских чтений – и в 2026 году будет отмечаться 40-летие этой инициативы, следствием которой стала полная и окончательная реабилитация Фета-поэта, реставрация усадьбы в Воробьевке, формирование на курской земле центра изучения наследия поэта, выпуск десятков сборников, нескольких томов Полного собрания сочинений Афанасия Фета. Его книга «Земляки: творчество К. Д. Воробьева и Е. И. Носова» много значила для того, чтобы рос интерес к наследию этих писателей. Сегодня у каждого из них – свои залы в Литературном музее, оба автора – бесспорные духовные величины. Вспомнишь книги «Возвращенные имена» и «Литература русского зарубежья», и видится закономерность, что последняя из защищенных на кафедре диссертаций посвящена творчеству Надежды Городецкой – незаслуженно забытой писательнице русского зарубежья. И так во всем.

В начале 1990-х на кафедре открывается аспирантура. И вот тут, на мой взгляд, проявляется глубинный талант Кедровского – ученого-наставника. У него защитились 12 учеников (о, эта магия чисел!). И каждому он позволил выбрать свое направление, не втискивал в прокрустово ложе собственной научной специализации (докторская Андрея Ефимовича была посвящена исторической поэме 1930-х). Каждый, кто знает механизмы защиты кандидатских диссертаций, поймет, какую дополнительную ношу взваливал на себя Андрей Ефимович. Всякий раз – это не только погружение в новую сферу, навязанную аспирантом, которому, видите ли, «нравится» Соловьев или Замятин, но и множество рутинных забот: поиск оппонентов, экспертов в этой области, подходящих ведущих организаций, в конце концов, незапланированное перечитывание произведений, не всегда близких нашему руководителю. И неизменно, определяя тему диссертации соискателя, Андрей Ефимович шел навстречу всем. В этом проявлялась глубинное свойство его натуры – уважение к личности. Как настоящий энциклопедист, Андрей Ефимович передавал каждому аспиранту свой профессионализм, помогал пройти выбранные ими исследовательские маршруты.
Важен и такой момент. Большая часть работ, защищенных под его руководством, символизировала разворот к прежде гонимой литературе, авторам, о которых невозможно было говорить ранее. Его первая диссертантка, Нина Сегал-Рудник, ныне профессор Еврейского университета в Иерусалиме, писала о ранее опальном Владимире Высоцком, который, как известно, несмотря на всенародную любовь и популярность, при жизни не выпустил ни одной книги. Станислав Козлов (1964-2024) – об Анне Ахматовой, чей «Реквием» был опубликован только в 1987 году, и был одним из самых острых обличений сталинских репрессий. Елене Рубцовой он предложил «реабилитировать» поэта Павла Васильева, расстрелянного в 1937 году. Сергей Романов в диссертации «Антиутопические традиции русской литературы и вклад Е.И. Замятина в становление жанра антиутопии» писал о природе и сущности тоталитаризма. Благодаря широте его мышления Татьяна Доронина занималась неисследованными аспектами творчества Михаила Булгакова, а Надежда Степанова – «возвращенным» Владимиром Набоковым. Я тоже в 1992 «навязала» Андрею Ефимовичу далекую от его прямых научных интересов фигуру философа и критика Владимира Соловьева.
В выборе тем для каждого из аспирантов просматривается гражданская позиция Андрея Ефимовича, который не закрывал глаза на трагические стороны советской истории, не пытался оправдать жестокость времени движением к будущему. Для него неизменной мерой происходящего был человек. Перипетии 1990-х: развал экономики и передел собственности, обеднение одних и взлет других, перемены в культуре и литературе – все он оценивал с точки зрения нравственной.

Обязательность этической оценки (не морализаторства, вот уж кем Андрей Ефимович не был, так это идеологическим «пастухом»!) особенно ярко проявлялась в его лекциях. Просто, но убедительно он объяснял, в чем состоит праведность Матрены и слабость Мастера, почему даже понимая, что человек зачастую бессилен перед историей и судьбой, он не должен никому уступать право личной оценки происходящего, не обязан соглашаться с теми, кто крутит колесо истории, «ввергая всех в преступления» (Булат Окуджава).
Демократизм, о котором так много говорили в 1990-е, у профессора Кедровского был линией поведения, проявлялся в поступках: в выборе тем, авторов, трактовках сюжетов, разговорах на семинарах. И нагляднее всего – в его книге «Русская литература ХХ века (1917-1930-е годы)», вышедшей в последний год жизни Андрея Ефимовича, книге-завещании. Здесь отразилось еще одна сторона его натуры – нравственная взыскательность.
Анализ произведений всех упомянутых в учебнике авторов от Максима Горького и Александра Серафимовича до Евгения Замятина и Михаила Булгакова проникнут этическим пафосом. «На добро нельзя, сохраняя нравственность, не ответить добром»; «исторические события любого масштаба, как и деяния людей… имеют четкие нравственно-этические измерения» – такого рода оценки встречаются едва ли не каждой странице. «Только очень немногих из писателей в 90-е годы можно назвать, – пишет Андрей Ефимович, – кто осмелился в условиях бессудной тирании нравственность поставить выше идеологических соображений, а с человеком связать надежды на избавление зла». Но именно эти писатели ему интереснее прочих...
В текущей жизни профессор Кедровский каких-то особенных требований к нам, студентам или аспирантам, не выдвигал, более того, был человеком терпимым и снисходительным к юношеским выходкам, но поставил дело так, что мы и сами изо всех сил старались границ не переходить – стыдились... Он в нас настолько верил, что рядом с ним хотелось быть теми, кого он в нас видел: добросовестными исследователями, ответственными преподавателями, хорошими людьми. Одним словом, лучшими версиями себя. Андрей Ефимович верил в нас, аспирантов, больше, чем мы сами. Мне это очень помогало.
Андрей Ефимович замечал не только наши учебные старания, но и житейские нужды. Аспиранты – народ вечно недокормленный, а в середине 1990-х на фоне вечных задержек с выплатами и инфляцией, мы иногда прямо бедствовали. Помню, как во время одного из разборов статьи желудок заурчал так требовательно, что я от смущения готова была под землю провалиться. Андрей Ефимович и ухом не повел, с интонации разбора не сбился, но следующую консультацию назначил у себя дома и чуть ли не с порога вручил громадный бутерброд с маслом, под предлогом, что он завтракает. Этими же бутербродами Андрей Ефимович кормил нас с Таней Дорониной в последнюю встречу с ним. Он уже был тяжело болен, в университет не ходил, чувствовал себя не очень, но ни резать хлеб, ни мазать его маслом нам не доверил. Боясь, что мы будем стесняться, ломти отрезал щедрые. Такое разве забудешь…

У него всегда были пронзительно-голубые глаза. Невыразимо ясные. О таких говорят, небо смотрит в душу... Маленькой, глядя на иконы, едва видневшиеся в углах, закрытых от копоти и «партийных» глаз вышитыми рушниками, всегда считала, что у святых глаза голубые. Тут, правда, примешивалось другое детское впечатление – у моего отца, которого я вслед за домашними возводила в ранг человека особенного, были такие же. И с удивлением потом узнала, что лики на иконах чаще темноглазы. Но это не мешает нынешнему, взрослому, восприятию Андрея Ефимовича: по-прежнему считаю, что его взгляд – это взгляд праведника и подвижника. И это история не про сотворение кумира. Это история про Учителя. Человека, внешне негероического, но ежедневным подвигом скромного и честного служения науке и педагогике, доказавшего, что простой совет «возлюби ученика своего», передай ему свои ценности, работает во все времена, даже самые атеистические. Для нескольких поколений курских студентов и учителей Андрей Ефимович остается человеком недосягаемой духовной высоты, примером истинной интеллигентности.

! Дина СИЛАКОВА,
аспирантка А.Е. Кедровского, и.о. завкафедрой литературы КГУ.
Фото предоставлено КГУ.

ДРУГИЕ МАТЕРИАЛЫ