Запоздалый рейс

Плюрализм – это когда жених на собственной свадьбе под веселое «горько» целуется с чужой девкой.
(Из анекдота)

Автобус бросало из стороны в сторону, местами он   утыкался передком в колдобины, временами осаживало его на задние колеса в топких вымоинах. Здешнюю дорогу еще в войну изуродовали танки да тягачи. С той поры я, должно, и руки не дошли до нее, да и сама дорога вроде бы уже и не нужна никому – деревень в той стороне почти не осталось. 
Дорога дорогой, но и шофер тоже хорош: мне, говорит, к девахе на свиданку поспешать надо. Мчит, будто за ним черти с факелом гонятся, того и гляди – подожгут.
В пыльном и угарном салоне малолюдно. Пассажиры держатся попарно – друг с дружкой, чтобы не сбросило с сиденья.
Старик со старухой, ездившие проведать непутевого внука в колонии, сидят локоть в локоть, как бы «замком» – не разнять их. Но мира между ними, видать, нет. Кто кому не потрафил – не понять. Но дед неустанно бубнит:
– Говорил тебе, дура старая, чекушку парню отвезти. Дык нет же... А, вишь, какой сходный надзорный-то оказался – в твой туесок и не заглянул даже. С пониманием человек...
Попереди них тоже неразъемной парой перемогали автобусную качку женщина с мужчиной. На ней поверх шапки наброшено кисейное траурное кружевцо. Нетрудно догадаться: люди возвращались с похорон. Она частенько подносила платочек к глазам, унимая до конца не выплаканные слезы. Муж, вперясь в заляпанное боковое стекло, всматривался в крутые сумерки, отыскивая дорожные ориентиры. Иногда он поворачивался к жене и, видно, сообщал, как скоро или не скоро они избавятся от нестерпимой тряски...
На заднем сиденье сладко маялись в поцелуях пэтэушник с белявенькой девчонкой. Буйноволосая черная голова парня и просяная копешка девичьих кудряшек то и дело ныряют в ватный омуток ребячьей фуфайки – того и гляди, «захлебнутся» и не всплывут. Молоткастая форменка парня свалилась под ноги, и он топчет ее башмаками, не чуя ни себя, ни дорожной кутерьмы…
На переднем сиденье за спиной шофера умостился седьмой пассажир, не сразу разберешь: то ли мужчина, то ли женщина, деревенский или городской – крошечная лампочка под потолком салона не одолевала вечернюю тьму. Лицом мужик, на плечах бордовый бабий плащ, на ногах зашлепанные грязью резиновые сапоги. На коленях – авоська с яблоками в полную утруску и почтенного фасона портфель, тоже набитый по самую «молнию». По всем приметам – дачник. Он сам, авоська и портфель тормошатся на сиденье, как грохот в молотилке, но пару себе не ищет дачник – борется с тряской в одиночку. Иной раз, когда его поклажа взметается выше головы и лопается терпение, он гремит пуще мотора на водителя:
– Куда тебя несет, лиходей?! Не рви нервы – сбавь ход! 
– Терпи, куркуль! – с усмешкой огрызается шофер. – Я для вашей милости таксу сбавлю.
– Небось, свою деваху не казнил бы так, – замирясь стихает «куркуль».  – Ведь людей везешь – не дрова. 
– Счас разницы нету! – охально бросает через плечо обидные слова шофер и жмет на газ. 
Пассажиры молчат. А что тут скажешь?..
Я тоже, вцепившись в поручень сиденья, терплю дорогу в горделивом уединении. То я гляну на дачника, то он посмотрит в мою сторону, однако до конца пути так никто из нас и не решился перейти друг к другу. Чего-то нам не хватало для человеческого общения.
Мои размышления об этом вдруг перебила оглушительная музыка – шофер «врубил» приемник, из неведомого далека в полупустой автобус ворвались песни: про «миллион алых роз», о «детях галактики», о «богатстве годов» и даже про голубую лаванду – мило, вдохновенно и надоедливо. Песни вдруг смолкают, в эфир врываются тоже немало надоевшие всем голоса спорящих с кем-то демократов. Один из новоявленных популистов ретиво и напорно доказывал преимущества свободы, плюрализма, верховенства истинного народовластия, сменившего в конце концов ненавистный застой. С захлебистым восторгом он отвешивал словесные поклоны зарубежным благодетелям за протянутую руку помощи обнищавшей России. Он же костерил партаппаратчиков, самого президента и упрямых генералов. И так храбро и громогласно, будто этот демократ из эфира спустился к нам в автобус на захолустной дороге, где никто не посягнет на его смелость, никем не взыщется за нее.
– Во дает демократия! – восхищается на весь салон шофер и, подбадривая невидимого оратора, озорно кричит во всю глотку:
– Дуй до горы, мужик! Пудри мозги, глуши их плюрализмом!
Но когда демократ заговорил о долгожданном рынке, реформах и забастовке, шофер выключил приемник. 
– Бастуйте там сами, – не без досады проговорил он, – а наше дело – вкалывать… 
Ближе и ближе конечная станция. Вечер весь окрест наглухо окутал тьмою и тишиной. Запоздалый автобус мчит уже по накатанному асфальту, мотор не ревет, как прежде, утихают муки, слышатся вздохи облегчения. Шагов за сто до полной остановки шофер тормозит и собирает с «клиентов» подорожный оброк.
– Чтой-то ты, шеф, не по сервису ломишь, – осторожно упрекает дачник водителя. – Не по-государственному эдак…
– Меня не государство кормит, – небрежно парирует лихач.
– Своевольство допускаешь, супротив порядку идешь! –  бубнит свое недовольный дачник. А ведь еще не хозяин…
– Там, где я – там и хозяин я, – поставил точку шофер. – Получай обещанную скидку и вали к своему шалашу.
Расплатившись, как принято теперь, по «шабашно-договорной» цене за проезд, мы послушно выходим и разбредаемся кому куда надо. Провожая взглядом спутников, мне горько подумалось: вот он, житейский всамделишный плюрализм. Редко он сводит людей к желанному единству. И то лишь одних в депутатских сшибках, других – на дурацких митингах, а иных – на дорожных колдобинах…
Петр САЛЬНИКОВ.